Дейвид Льюис «После эпохи атеизма»


Предисловие к русскому изданию

Приступая к работе над переводом этой книги на русский язык, я, честно говоря, и не предполагал, что мое отношение к ней как к объекту профессиональной деятельности очень скоро изменится и наполнится живым интересом. И это неудивительно, ведь, несмотря на сугубо документальный подход к изложению фактического материала и обилие статистических выкладок, книга, в отличие от многих других, не производит впечатления сухого научного исследования, понятного лишь специалисту.

Впечатляет язык — живой, современный, богатый, «настоящий английский». Яркие, образные зарисовки живой природы и четко выписанные человеческие взаимоотношения говорят о том, что автор сознательно отошел от строго научного стиля изложения. Эта стилизация под художественное произведение облегчает восприятие и понимание материала, несмотря на кажущуюся запутанность сюжетных коллизий, переносящих читателя из жизненной размеренности туманного Альбиона в первозданную природу диких, бескрайних монгольских степей.

И все-таки эта книга — документ, беспристрастно отражающий религиозную ситуацию, сложившуюся в настоящие дни в странах, чья идеология долгое время строилась на безбожии. Получив религиозную свободу, многие оказались неготовы к встрече с ней, неспособны сделать выбор. «Кем мне теперь стать — буддисткой или баптисткой?» — задает вопрос один из персонажей книги.

Разнообразие материала, собранного автором во время его многочисленных путешествий, огромное количество встреч, опросов, участие в различных научных конференциях, позволяет судить о высокопрофессиональном подходе автора к работе. С такой книгой легко работать, ее приятно переводить, а самое главное — ее интересно читать. Уверен, что она окажется увлекательной и очень полезной не только для специалистов в области антропологии, но для любого человека, интересующегося религиозными вопросами.

Хочется выразить особенную благодарность Ирине Владимировне Кульганек, кандидату филологических наук, старшему научному сотруднику Санкт-Петербургского филиала Института востоковедения РАН, за помощь в работе над переводом книги.

Сергей Сапронов,
переводчик, референт РБО

Благодарность

Большая часть материалов для этой книги собрана в ходе моей этнографической работы в различных регионах России и Средней Азии. Вместе с тем я в неоплатном долгу перед всеми, кто помогал мне своими замечаниями, сведениями и советами. Я узнавал много нового в общении с учеными на семинарах и конференциях, проходивших в России и Средней Азии. Увы, я признаю, что не помню имен всех, кто оказывал мне помощь, но сохранившиеся в моей памяти должны быть перечислены здесь:

Удмуртcкая Республика: Марина Ходырева, Александр Иванов, Лидия Орехова, Владимир и Татьяна Владыкины, Михаил и Граня Егоровы, Мария Слесарева, Люция Волкова, Павел Желноваков, Ирина Ворончихина, Надежда Золотарева, Борис Каракулов, Ирина Ходырева, Ирина Нуреева;

Республика Татарстан: Шамиль Фаттахов, Фарида Шарифуллина, Нурия Гараева, Сергей и Юлия Борисенковы, Юрий Михайлов, Гали Максумов, Курбангали и Надия Шариповы, Фарида Жестовская, Лилия Корчагина, Евгений Аронсон, Лилия Латфуллина;

Республика Башкортостан: Раиль Кузеев, Ирина Тагирова, Борис Развеев, Владимир Сильчук, Гюльнара Абдурашитова, Фанис Габидуллин, Ильгиз Сафаров, Юрий Афанасьев, Идус Илишев;

Республика Коми: Светлана Низовцева, Юрий Шабаев, Даниил Попов, Олег и Ирина Артемьевы;

Республика Марий Эл: Валерий Патрушев, Владимир Шаров, Нейля Миняжетдинова;

Республика Калмыкия: Эльза-Баир Гучинова, Эмма Габуншина, Лариса Ябруева, Саранг Бадеев, Сергей и Надежда Сычевы, Гильяна Оргадулова;

Ханты-Мансийский автономный округ: Геннадий и Валентина Соловар, Александр и Елена Федотовы, Андрей Головнев, Юрий Велла, Валентина Литвиненко, Зинаида Катанина, Любовь Лущай, Вера Лебедева и другие жители селений Ломбовож, Сосьва и Кимкясуй;

Чукотcкий автономный округ: Нурия Юсупова, Алексей Астапов, Игорь Келевекет, Михаил Баданов и другие жители деревни Лорино;

Республика Саха: Клавдия Федорова, Александра Петрова, Александр Шарин, Еремей Табишев, Вадим Наумов, Ольга Парфенова, Радомир и Лариса Борисовы, А. Н. Алексеев, Николай Курилов, семья Владимира Курилова, Иннокентий Третьяков, Николай Нестеров, Полина Курилова и другие жители села Андрюшкино;

Екатеринбург: Людмила Иванко, Елена Главатская, Павел Бак, Татьяна Осинцева, Владимир и Фарида Лебедевы, Татьяна Говорухина, Борис Багиров, Вера Панова, Дмитрий Абрамов, Вениамин Голубицкий, Андрей Иванов;

Москва: Владимир и Ирина Басиловы, Сергей Арутюнов, Андрей и Карина Черняк, Лоуренс Уззелл, Людмила Никишова, Юрий Кульчик, Роза Ярилгасинова, Ольга Островская, Ирина Галоян, Владимир и Надежда Катковы, Максим Шуб, Ольга Пахотина;

Санкт-Петербург: Владимир и Ольга Бронниковы, Рахмат Рахимов, Алексей Коновалов, Ольга Хажняк;

Киров: Ирина Трушкова, Наталья Зайцева;

Новосибирск: Елена Фурсова;

Астрахань: Виктор Викторин;

Казахстан: Нуриля Шаханова, Карлигаш Эргазиева, Ася Камалиденова, Марат Хасанов, Алексей Копелович, Раушан Мустафина;

Туркменистан: Аджап Байриева, Гюнча Елбарсова, Кейик Елбарсова;

Армения: Хачик Стамболтсян, Гаянэ Марикян, Ашот Степанян, Гохар Марикян, Маня Казарян, Левон Бардакян;

Великобритания (Кембридж): Каролин Хамфри и другие сотрудники Отдела по исследованию Монголии и Средней Азии Кембриджского университета.

Я безгранично благодарен всем, кто помогал мне в исследованиях. В то же время я чувствую ответственность перед людьми, с которыми я встречался в своих путешествиях по бывшему СССР. Я делал все, что было в моих силах, чтобы хоть немного облегчить их участь. Часто я привозил с собой гуманитарную помощь: лекарства, детскую одежду, игрушки и т. д. Я благодарю Скандинавскую авиакомпанию SAS и Британские авиалинии British Airways за помощь в доставке гуманитарной помощи в Москву. Я признателен всем, кто не только помогал мне физически (предоставлял транспорт, оказывал гостеприимный прием), но и разделял со мной образ мыслей и чувства, кто делился со мной своими духовными переживаниями. В этой книге я не всегда называю их по именам, но хочу воспользоваться возможностью и поблагодарить всех моих друзей, чья жизнь и опыт нашли отражение на ее страницах.

Введение

Духовное сознание

«Ахтям! Ахтям!»

Ахтям проснулся, услышав зовущий голос матери. Он не видел ее во сне, но ясно слышал ее голос. Мать была в Казани1; их разделяло 300 километров. Вечером того же дня, 21 августа 1997 года, Ахтям получил телеграмму о том, что мать серьезно больна и частично парализована после инсульта. Он выехал к матери, как только смог. С этого дня каждый выходной он покидал свой дом в Альметьевске, что на юго-востоке Татарстана, и отправлялся в Казань. Во время одной из таких поездок, в пятницу, 26 сентября, он поведал мне о том, как месяц назад услышал материнский голос.

До этого случая Ахтям считал себя атеистом, а теперь не знал, во что и верить. Такое переживание невозможно проигнорировать, и Ахтяму пришлось признать, что в жизни существует нечто экстраординарное, сверхъестественное. Было ли оно вызвано неким физическим явлением наподобие телепатии? Или же это было Божественным откровением? Если так, то откуда оно пришло — от Аллаха (ибо Ахтям, будучи татарином, номинально считался мусульманином) или из иного источника?

Подобные переживания подвергают сомнению наши прежние убеждения и привычный взгляд на мир. У человека, выросшего в атеистическом окружении, в таких случаях начинают возникать вопросы, на которые он вряд ли может легко ответить. Иногда люди делятся своим духовным опытом с родственниками или друзьями, но порой они избегают разговоров об этом из опасения быть поднятыми на смех или сойти за умалишенных. Такие опасения были особенно сильны при социализме, когда от людей официально требовалось быть атеистами. Проще было промолчать или поделиться только с одним-двумя доверенными лицами.

Даже сегодня, кто может быть уверен в том, что такой важный для него духовный опыт будет воспринят серьезно другими людьми? Например, в январе 1997 года мне позвонила моя старая знакомая по имени Ирина и сообщила, что она уверовала в Бога. За двенадцать дней до этого она увидела ангела. Ирина удостоверилась в заботе и любви Господа, пославшего ангела хранить ее, лежащую с жесточайшим гриппом и температурой 40 градусов.

Мы можем усомниться в том, был ли это настоящий ангел или всего-навсего галлюцинация. Но у самой Ирины на этот счет нет никаких сомнений, для нее это событие наполнено очень глубоким духовным смыслом. Мне кажется, что она решила позвонить мне в Англию еще и потому, что чувствовала, что я, в отличие от ее друзей, могу серьезно воспринять ее и не посмеяться над ней2.

В период с 1985 по 1988 год я работал в исследовательском центре в Оксфорде, который занимался изучением природы религиозных или духовных переживаний3. Центр был основан сэром Алистером Харди, профессором биологии моря, который заинтересовался тем фактом, что в жизни многих обычных людей происходят события духовного характера. Последующие исследования, проводимые в Великобритании, США и других странах, показали, что примерно 30–50 процентов населения сталкивались в своей жизни с «религиозными», «сверхъестественными» или «паранормальными» явлениями4. Некоторые социальные подгруппы могут давать еще больший процент. Так, например, проводившийся

опрос среди медсестер показал, что примерно две трети из них обладают духовным опытом того или иного характера, но большинство из них могли вспомнить только очень незначительные события или не припомнили никаких подробностей5.

По предварительным итогам опросов, проведенных мною среди русских, монголов, татар и других народов Сибири и Средней Азии, можно сделать вывод о наличии духовного опыта у этих людей. Однако, воспитанные в атеистическом социальном окружении, они теперь не знают, что из подобного опыта может последовать. Например, Ирина, о которой я уже упоминал, принадлежит к башкирской народности, проживающей на Южном Урале. В дореволюционную эпоху башкиры считались мусульманами, но за семьдесят лет безбожия новые поколения совершенно утратили религиозное самосознание. Ирина говорила мне, что до того, как она увидела ангела и пришла к Богу, она была неверующей. И сейчас, по ее собственным словам, она не знает, кем ей стать: «буддисткой или баптисткой»?

Что такое религия?

За время советской власти люди привыкли скрывать свой духовный опыт. Причина этого кроется, с одной стороны, в страхе, с другой — в незнании того, насколько распространен такой опыт среди остальных. В настоящее время известно намного больше случаев проявления духовных переживаний, но зачастую люди не знают, как их истолковать. При попытке поделиться с другими людьми их опыт интерпретируется в соответствии с социальными и культурными установками этих людей. Например, Ахтям мог бы истолковать происшедшее с ним событие либо с атеистической, либо с религиозной точки зрения. Но любое религиозное объяснение было бы дано с позиции номинальной принадлежности Ахтяма к мусульманским татарам. Вместе с тем подобное событие вполне могло произойти как с католиком или православным с Украины, так и с бурятом из Западной Сибири, выросшим в буддийской или даже шаманистской среде.

Неудивительно, что при социализме многие очень активно интересовались такими физическими явлениями, как телепатия или ясновидение6. В то время не допускалось применение религиозной лексики, что привело к возникновению концепции психической энергии «пси», которая с научной точки зрения выглядела довольно правдоподобно. В результате появилась политически безопасная терминология, которая позволила проводить исследования в этой сфере, избегая при этом использования религиозных терминов. Впрочем, для атеистов был официально неприемлем никакой иной способ объяснения их духовных переживаний.

Тем не менее для многих людей такой уровень объяснения был недостаточным. Возможно, это было их внутренней реакцией скорее на уровне эмоций, а не разума. Недавно одна женщина из Финляндии (которая к тому же не очень-то религиозна) говорила мне о своем несогласии с тем, что ее отношения с другом и их взаимная любовь являются результатом действия некой обезличенной силы, которую каждый называет по-разному — случай, рок, судьба или карма. В душе она чувствовала, что ее любовь находится на более глубоком уровне, что ее нельзя убедительно объяснить воздействием безликой или абстрактной духовной силы. Эта внутренняя реакция побуждает некоторых людей обнаруживать в своей жизни определенное значение, выраженное в наличии отношений не только с себе подобными, но также и отношений на уровне некоего духовного мира, населенного существами, обладающими сознанием и индивидуальностью. В таком виде это понятие преобладает в истории и культуре всего человечества. С точки зрения истории, географии и социальной антропологии атеизм аномален.

Не только коммунисты считают атеизм своей официальной доктриной, он присущ также теории буддизма. Однако в практике буддизма присутствует и вера, и молитвы, и одушевление существ, которым поклоняются обычные люди. В итоге проявляется не только культ Высшего Божества, но и вера в ангелов и демонов. Хорошо известно, как вопиют безбожники, обращаясь к Господу в минуту тяжелой болезни или смертельной опасности. Простым людям свойственно искать ответы на свои вопросы, глядя на мир с религиозной точки зрения; и в этом смысле в наши дни становится тяжело сохранять атеистические убеждения. Можно только удивляться тому, как коммунисты в России сумели страхом и принуждением поддерживать свою идеологию в течение семидесяти лет.

При изучении религии в странах, переживших эпоху атеизма, возникает несколько проблем. Даже сама тема исследования может быть проблематичной: «Что же такое религия?» Просто ли это вера в сверхъестественные существа, как предположил Тайлор в XIX веке?7 Недостаток подобного определения заключается в том, что оно излишне сосредоточивается на вере в исключения из правил. Буддизм в теории может считаться атеистичным, поскольку не имеет веры в сверхъестественные существа, но в действительности он очень напоминает религию, а по сути своей таковой и является8. Безусловно, на уровне «простого народа» буддизм включает в себя множество «религиозных» верований и обрядов. В прошедшем столетии было предложено большое количество определений религии, но ни одно из них не может считаться полным. Понятие «религия» охватывает настолько обширный круг обычаев и верований, что всегда можно найти какое-либо исключение, и любое определение окажется слишком узким. С другой стороны, очень широкое определение может включать в себя такие позиции, без которых вполне можно было бы обойтись.

В бывшем СССР, Восточной Европе, Китае и некоторых других странах практиковалось атеистическое учение марксизм. Компартии этих стран заменили религиозные обряды коммунистическими обычаями. Посещение мавзолея Ленина на Красной площади может быть сравнимо с паломничеством к святым местам русских православных верующих или староверов. Безусловно, в отличие от опустевшей гробницы Иисуса Христа, вокруг которой разворачивается празднование православной Пасхи, забальзамированное тело не обладает никакой таинственностью и значимостью. Вместе с тем многие коммунистические обычаи имитируют православные обряды. Портреты Ленина и Сталина вместо икон, образ «Ленин и дети», явно срисованный с образа Христа, окруженного детьми. Коммунистические парады и празднества, прославляющие новых героев социализма, заменивших православных святых. Даже поклонению коммунисты нашли свой эквивалент и выразили его в лозунгах типа «Слава Коммунистической партии Советского Союза!»9. Этот список можно продолжать, но сравнение и без того достаточно полное10.

Становится ясно, что атеизм, как система, отвергающая существование любого Божества, вообще не может считаться религией. Тем не менее современная практика этой идеологии приняла квазирелигиозные формы. Подобно веществу и антивеществу, религия и атеизм обладают схожими качествами, но при этом полярно противоположны.

Однако религия — это не только обряды и вера. Обычно антропологи сосредоточивают излишне пристальное внимание на этих двух наиболее явных составляющих религии, упуская из виду две другие, не менее важные, — этику и духовный опыт. Религия многообразна, и каждая ее сторона оказывает влияние на все остальные. Я не претендую на всеобъемлющее определение религии, поскольку границы этого понятия весьма расплывчаты. Многие жители Японии, России и Великобритании считают себя неверующими, но в действительности они временами ведут себя так, что постороннему наблюдателю их поведение показалось бы религиозным11. Понятие «религия» каждый человек наделяет своим субъективным смыслом. Поэтому я обращаюсь к тем сторонам жизни, которые являются побуждающими факторами в человеческом поведении, наполняя его религиозным значением.

Можно выделить не менее трех уровней «религиозности»: 1) духовный опыт, куда входят вещие сны, предчувствия, видения и так далее, которые являются человеку случайно и заставляют его усомниться в своих прежних атеистических убеждениях; 2) жизненные проблемы, которые вызывают вопросы религиозного плана, например, проблемы этического характера либо тяжелые утраты, приводящие человека к пересмотру веры и переоценке ценностей; 3) организованные религиозные общины и установленные доктрины.

Первый уровень состоит из положений, которые могут быть истолкованы самым различным образом, но не обязательно с точки зрения какой-либо религиозной доктрины: например, в случае с Ахтямом один увидит откровение от Бога, а другой — просто совпадение или игру воображения. В некоторых случаях определенное влияние на толкование духовного опыта может оказывать культурное окружение, так, например, в одних культурах снам придают более серьезное значение, чем в других.

Воздействие культурной среды еще более заметно на втором уровне, поскольку при разрешении проблем этического или личного характера для человека становится важно, с кем он делится своими трудностями — с верующим или с атеистом12. Вместе с тем подобные ситуации могут привести человека к мысли о духовном, особенно в культурах с доминирующей атеистической идеологией, в которых религиозные устремления активно подавляются.

Наиболее очевиден третий уровень религиозного поведения — общественный, следовательно, ему необходимо уделить наибольшее внимание. Это важно еще и потому, что он напрямую связан с культурным и этническим самоопределением. Взаимодействие между духовным опытом и культурным окружением оказывает влияние на интерпретацию духовных переживаний человека. Не только религиозные организации, но и политические партии и иные властные структуры используют в своей деятельности религиозные формы. В некоторых случаях они допускают легализацию «официальной» интерпретации священных текстов либо личного духовного опыта.

Особенное внимание третьему уровню религиозного поведения уделяли не только академические и другие исследователи религии, но и политики. Изучение других уровней в социалистическую эпоху было почти невозможно, так как в то время крайне редкие случаи религиозного поведения приобретали публичную известность13. Оказалось, однако, что это просто был поверхностный уровень выражения религиозности или духовности. Коммунистическая партия допустила серьезную ошибку, когда попыталась уничтожить эти внешние проявления религиозности, не понимая, что народ обладает духовным сознанием. В результате преследователи подпольных религиозных общин зачастую уподоблялись садовникам, которые периодически обрывают головки одуванчиков, оставляя в земле их глубокие корни.

В поисках «духовного сознания»

Понимание глубоких корней духовного сознания требует иного подхода, на уровне чувств. Необходимо доверие, иначе люди, подобно ракам-отшельникам, спрячутся в своих раковинах. Открытые проявления религиозности — обряды и официальные верования — в некотором смысле играют роль этих самых раковин, так как именно они представлены окружающему миру. А внутри находятся люди, которые проявляют свои глубокие чувства и эмоции только в том случае, когда окружение выглядит безопасно. Поэтому необходимо очень аккуратно и тактично подходить к исследованию этого вопроса. При этом важнее всего установить доверительные отношения.

Я уже упоминал, что Ирина доверилась мне, поведав о встрече с ангелом, возможно, еще и потому, что не опасалась моих насмешек и чувствовала, что я не сочту ее рассказ бредом. К тому времени мы уже были знакомы около шести лет — достаточный срок для возникновения доверительных отношений. При проведении обычных опросов, как правило, мало времени для того, чтобы выйти на такой уровень доверия. Тем не менее мое решение о начале исследований духовного опыта было подсказано уже имеющимися результатами опросов методом случайной выборки, проводившихся среди медсестер в Великобритании14. В таких опросах очень важно задавать честные и прямые вопросы, чтобы уверить человека в полной конфиденциальности разговора и дать ему возможность чувствовать себя свободно и непринужденно. По мере приближения беседы к личным духовным переживаниям человека разговор приобретает более доверительный характер. Это очень существенно, поскольку иногда разговор затрагивает глубинные пласты чувств и эмоций, и люди не могут сдержать слез, вспоминая то, что с ними произошло15.

Доверие в таких разговорах возникает еще и в том случае, когда люди понимают, что в их опыте нет ничего необычного и о нем вполне можно рассказывать. В качестве одного из примеров можно привести научную конференцию в Кирове, на которой я представил материалы по исследованию снов и духовных переживаний, а по ее окончании ко мне обратились две женщины, каждая из которых имела свой духовный опыт.

В силу уникальности любого духовного переживания, его изучение должно быть скорее качественным, чем количественным. Можно присвоить ему какое-либо название, например «предчувствие» или «предвидение», а затем попытаться сделать общие выводы, но вместе с тем необходимо оставить этим фактам возможность говорить самим за себя. Это я и постарался сделать. Я исследовал огромную и разнообразную в этническом и религиозном плане территорию бывшего СССР и выделил несколько общих, но в то же время отличных друг от друга тем, касающихся религиозного опыта. Возможно, благодаря коммунистическому влиянию в XX веке лишь немногие ученые обращали внимание на духовный опыт в СССР, но в XIX веке в Сибири были известны некоторые свидетельства16. Намного легче поддаются изучению упорядоченные, официально зарегистрированные случаи проявлений религиозности, поскольку они открыты и их количество не очень велико; мы вернемся к ним в последующих главах этой книги. В отличие от тех, кто работал под марксистским или иным давлением, я придерживаюсь другого подхода и стараюсь не преуменьшать их значение, а давать объяснение таким явлениям, которые считались всего лишь игрой воображения, психологическим отклонением или общественным феноменом. Любое толкование или заключение должно быть основано на реальном свидетельстве. В моей книге предпринята попытка дать общее представление о тех явлениях, которые подлежат дальнейшему исследованию.

Атеизм приучил людей в России с неохотой говорить на религиозные темы. Например, в 1991 году на севере России одна женщина, коми по национальности, рассказала мне, что я был первым человеком, с кем она могла нормально говорить о религии. Остальные только смеялись над ней или проявляли праздное любопытство. Тогда она спряталась в свою «раковину» и никогда больше ни с кем не говорила о своих религиозных переживаниях. Изучая духовный опыт жителей Монголии, в разговоре с ними я уверял их, что ни одно слово не выйдет за пределы нашей личной беседы, что ни в одном моем отчете не будут упомянуты их имена. В иных обстоятельствах, например в случае с Ириной и Ахтямом, я могу использовать их настоящие имена, но во многих других случаях, описанных в этой книге, ради сохранения конфиденциальности мне приходится употреблять псевдонимы.

С людьми нельзя обращаться как с бесправными музейными экспонатами. Уровень доверия должен возрастать, но вместе с тем мне кажется, что в вопросах, относящихся к духовному опыту, людям намного сложнее довериться исследователям, которые известны как атеисты или агностики. Если исследователь сам исповедует какую-либо религию, у него намного больше шансов завоевать доверие своих собеседников, особенно если речь идет о личном духовном переживании. Такой случай произошел со мной во время работы на христианской конференции, посвященной вопросам исцеления17. Я проводил опрос, и люди вначале с подозрением относились ко мне и к моим вопросам, но затем их настороженное отношение стало смягчаться по мере того, как они узнавали, что моя работа проводится по христианским законам и что сам я верующий.

Антропологи, исследующие эту тему, часто цитируют Шмидта, который таким образом выразил свою мысль: «Если религия по существу представляет собой часть внутренней жизни человека, то отсюда следует, что она может быть воспринята только изнутри. Без всякого сомнения, на это способен только тот, для кого внутреннее религиозное сознание играет огромную роль. Будет гораздо хуже, если о религии начнет говорить неверующий, уподобляясь при этом слепцу, рассуждающему о цветах, или глухому от рождения, оценивающему прекрасное музыкальное произведение»18.

Я не устаю повторять, что верующий ученый обладает большим преимуществом19. У каждого исследователя есть собственное, иногда неопределенное представление о природе мира. Зачастую ученые сами не уверены в том, как им следует относиться к таким явлениям, как телепатия, вещие сны, нетрадиционная медицина, иные состояния человеческого разума и так далее20. Поэтому еще неизвестно, как их собственные убеждения и верования влияют на результаты их исследований. Намного проще определить влияние веры на работу того ученого, который сам исповедует какую-либо религию.

Антропологи борются за непредвзятость, но редко кому удается избежать оков субъективности. Все чаще и чаще они признают, что их собственные убеждения, характер, теоретические знания и опыт оказывают сильное влияние на результаты их работы и принятие решений21. Однако они не прекращают заниматься антропологией из-за субъективного влияния, но стараются определить его границы и по возможности избегать его. Они понимают, что, возможно, им никогда не достичь этой цели, но тем не менее это не мешает им стремиться к объективности.

Мартин Саутволд так резюмирует эту дилемму: «Мы считаем себя учеными, наблюдающими и беспристрастно анализирующими информацию, и мы не должны отступать от правил объективности, честности, точности и непредвзятости. Но научный идеал… не следует принимать буквально и как нечто исключительное. Мы стремимся быть учеными, но вместе с тем мы люди, живущие среди таких же людей, и остаемся ими, когда проводим исследования и когда обрабатываем их результаты. Мы изучаем наш предмет, наблюдая и участвуя… и наш основной рабочий инструмент — это мы сами и наши отношения с другими людьми. Следовательно, наши достижения ограничены рамками нашей личности; их следовало бы обогатить нашими ценными душевными качествами, которые гораздо выше наших исследовательских талантов»22.

Ученым-социологам известно, что само присутствие исследователя, необходимость отвечать на вопросы может повлиять на полученные результаты. Это сравнимо с проблемой, существующей в ядерной физике, когда можно либо определить нахождение частицы (если это вообще частица!), либо измерить ее импульс, но нельзя сделать и то и другое одновременно23. Действительно, сам процесс исследования оказывает влияние на получаемую информацию. Таким же образом и в работе с людьми существует «принцип неопределенности», выраженный в воздействии исследователя на собеседника одним только своим присутствием.

Предыдущие поколения социологов старались не замечать этой проблемы или прятали ее при помощи особенного стиля письма. Но сегодня уже доказано, что лучше повернуться к проблеме лицом и обратить явные недостатки в преимущества, упростив тем самым процесс исследования. Саутволд неплохо описал и эту ситуацию: «…я легко прибегал к оценке суждений и поведения людей, добавлял значимости своим собственным впечатлениям и чувствам и обращался к моему личному духовному опыту… словом, делал все то, чего социологи, как правило, старательно избегают. С тех пор как я попробовал исключить из процесса умственного анализа мои личные эмоции и оценки, я как бы раздвоился и не смог продолжать работу, а в этой книге соединилось все, что я пытался разделить. Антрополог, будь он мужчиной или женщиной, — в первую очередь человек, и если он начинает преуменьшать это качество, то в этом случае он наносит антропологии огромный ущерб. Это особенно заметно, если тема его исследований — религия. Пока я стремился быть узким специалистом в области социологии, я не понимал религии. Возможно ли ее понять, исключив из работы оценку суждений, эмоции и личные переживания, то есть самую суть ее?»24

При изучении религии верующий ученый имеет большее преимущество, так как, во-первых, это помогает ему отделить собственные пристрастия, а во-вторых, позволяет более глубоко проникнуть в религиозный опыт других, без чего он похож на слепца, который пытается объяснить, что такое цвет.

Сегодня специалисты в области религиозной социологии в общих чертах понимают эти проблемы, но тем не менее нам было необходимо осветить их ради тех читателей, чьи интересы лежат в другой плоскости. Иногда я буду обращаться к моему собственному опыту, но большей частью я постараюсь как можно более точно описать относительно неизведанную область религиозных ощущений людей, проживающих в постатеистической России и Средней Азии.

<< Содержание   |   Глава 1 >>